БАБУШКА
Моего родного дома давно нет: многооконного, деревянного, со звонкими досками крыльца, двором с поленницами-лазалками, сладким колючим крыжовником за стукающей калиткой. Когда я училась в школе, из него уехала бабушка, потом семья дяди, а потом дом полностью расселили. Окна забили фанерой и нарисовали на них оконные рамы. Жутковато, конечно, но дом, втоптавшийся и древний, стоял. Потом на его месте появился муляж-новодел. Он был совсем другой, раздавшийся в высоту, ширину и глубину – как самодовольный наглый захватчик. Увидев его впервые, во мне вспыхнули неосознаваемые ярость и бешенство. Я не задумываясь, первой же мыслью прокляла его. Это от бессилия, очнувшись, оправдала себя тогда. Хотя это была просто месть. Потом я сожалела, но дело было сделано.
В доме (ах, как сложно назвать его зданием) открыли, а потом закрыли ресторан, после ещё один. На третий раз ресторан открылся с боковой вывеской: женщина в балахоне и островерхой шляпе мешает палкой в котле. Этот ведьмовской кронштейн тематического общепита окончательно примирил меня с изменениями дома. Потому что описал то напряженное ощущение радости и предвкушения, когда я взлетала на ступеньки бабушкиного крыльца, стучалась в окно её комнаты и ждала чавкающего звука оббитой для тепла клеенкой открывающейся двери. Абсолютно такое же чувство я испытывала, усаживаясь в воскресный день у телевизора, перед заставкой передачи «В гостях у сказки».
Бабушка была единственным человеком моего детства, что поддерживал мой неуемный интерес ко всему. Она рассказывала мне сказки по два-три раза подряд, потому что я этого хотела. Играла в мои любимые игры: в бродилки, в слова и прочее эдакое логическое. И всё это с азартом, я ясно чувствовала, что ей тоже нравится. Растопив печь, дождавшись, когда пламя огня охватит все дрова, бабушка открывала заслонку, и мы садились на перевернутую табуретку в темном коридоре смотреть на огонь. Пламя весело и беспокойно резвилось в печке, а мы с бабушкой делились, что видим в этих язычках. Самое классное было, когда бабушка брала кочергу и стукала ею по прогорающей древесине. Из-под кочерги фейерверком вылетал сноп красных искр, и вся картинка снова менялась.
Дом бабушки был наполнен безумно интересными, завораживающими вещами. Чего стоит трехстворчатое трюмо, с поворачивающимися боковыми зеркалами: видеть разную себя со спины, в профиль, с неожиданного угла зрения – какой мир открывался. В серванте, за гремучими и тугими стеклами, стояли чашки неописуемой красоты: пепельно-розовые и бледно-сиреневые цветы, яркие и нежные. Чашки доставались только по праздникам, выпросить их для обычного чаепития было чем-то нереальным.
У родителей, проявив достаточно упорства и канючения, можно было чего-то добиться: папа игнорирующе уходил – а молчание ведь знак согласия, а мама, раздерганная множеством дел, не в силах выдерживать мой напор, смирялась, чтобы я заткнулась. Бабушкино же «нельзя» было абсолютным. Сиротское детство: с десяти лет у чужих людей и медленно обустраиваемый в суровые послевоенные годы быт, развил в бабушке охранительное чувство к вещам. Вещи она очень берегла и сильно расстраивалась, если что-то ломалось или терялось.
Естественно, «нельзя» касалось тех вещей, которые мне были максимально интересны. Вроде, кружевных накидушек на подушки, которые были необходимы для игр с двоюродной сестрой в принцессы или льняных штор. В комнате было четыре окна, а шторы были до пола, это были идеальные места для пряток. Поэтому, мы, дети, варзали - нарушали запрет ради удовольствия игры, чётко зная, если бабушка увидит – нам влетит.
Бабушка никогда не кричала, она расстраивалась, но пугать умела так, что мало не покажется. Как-то, видя мой повышенный интерес к подполу – подвальному хранилищу банок и картошки, она позволила мне зайти в тускло освещенный тесный закуток, наполненный пыльным запахом плесневелой картошки, и закрыла на несколько секунд крышку подпола. Мне этого хватило, чтобы больше я в подпол не стремилась и не мешала взрослым выгружать и разгружать продукты.
Как-то бабушка показала мне тамбурный шов. Я была в чистейшем восторге от дорожки из петелек, как линии на бумаге. Это открывало такой простор возможностей – мне захотелось вышить рисунок. В детском журнале я нашла картинку довольного утёнка в шляпе, бабочке и с зонтиком. Бабушка дала из своих бухгалтерских запасов синюю кальку, для перевода картинки на ткань. Пяльц у меня не было, но это было не важно.
Важно было то, что в мотке ниток, которые были у бабушки, не было жёлтого цвета. С нитками «в стране была напряжёнка». Бабушкины нитки были ветошью – обрывками цветных нитей с ткацких фабрик, которую выдавали на других заводах, чтобы вытирать руки на грязных производствах. Мужчины приносили эти нитки домой, своим жёнам, а те давали старые тряпки для производственных нужд. Такой вот обмен. Надежда, что в галантерейном магазине окажется катушка с желтыми нитками, тоже не оправдалась. Я расстроилась. У меня уже были вышиты шляпа, зонтик, бант, клюв и лапы, но без тела всё это не имело смысла.
Вдруг бабушка кладёт передо мной две жёлтые нитки. Я обрадовалась и, не спрашивая откуда, начала вышивать. Так увлеклась, что только контура рисунка мне показалось мало, и я решила закрыть петельками всего утёнка. Но только я начала, нитки кончились. Я прибежала к бабушке с проблемой нехватки. Она вздохнула, тяжело вздохнула и пошла к окну. И тут я увидела, откуда у меня появились жёлтые нитки. Она доставала их из священных льняных штор, ближе к кольцам, чтобы менее заметно было. И тут, молнией, что пронзает и освящает ночное небо, меня озарила мысль: «МЕНЯ ЛЮБЯТ». Это ради меня бабушка жертвует своими драгоценными шторами. Мысль была революционной для моего детского сознания, потрясшей какие-то основы бытия и очень надолго запечатала бессознательной нерушимой связью меня с бабушкой в бесконечной благодарности за пережитое озарение любви.
Разорвать эту связь, трезво на нее взглянуть было очень сложно. Может поэтому, получив в двадцать два года в наследство бабушкин розово-сиреневый чайный сервис, за год я умудрилась разбить все любимые чашки. Всё-таки, между постоянным использованием и по праздникам – есть большая разница, во втором случае всё сохраняется много лучше. Я же, случайно кокнув очередную чашку, всякий раз удивлялась, почему не чувствую разочарования, бабушкиного расстройства, а только принятие, как будто, так и надо. Было не понятно.
Как не понятно, почему в любом музее, где есть народное творчество, меня магнитом тянуло к вышивкам, к рассматриванию хитросплетений узоров. Почему, увидев как-то вышивку в стиле рококо, так называемым витым швом, я ясно поняла, что хочу уметь её делать, но долгие годы – не исполняла это желание. Словно ждала, что кто-то принесёт мне нитки и возможности его исполнить. Но кто это – как не я? И в новогодние праздники, под тридцати-серийный сериал, я это сделала – вышила себе жилет. Это оказалось, и просто, и значительно. Зная своё дилетантство, я не заморачивалась рисунком и симметрией, а просто лепила один цветок рядом с другим то витым швом, то тамбурным, и всякий цветок меня радовал. Закончив работу, я с удивлением я поняла, что основными цветами на вышитом жилете были пепельно-розовые и сиреневые оттенки как на бабушкином сервизе и желтые, как мой тамбурный утёнок.
И надев этот самодельный жилет я, может не так ярко как когда-то, но ясно поняла: я люблю себя.
