ОДИНОЧЕСТВО
Это был Карлсон: рыжая копна волос, широкие штанины на лямках, кнопка. Он сидел на крыше, завернувшись в одеяло, рядом стоял термос. Всё-таки ноябрь месяц, холодно. Крышей была крылечная плита над входом в детский сад, а Карлсон – воспитательницей. По задумке утренника он влезал в окно. Наша группа часом раньше видела это действо с другой стороны – из теплоты актового зала. Сейчас же мы прилипли к окну своей группы, разглядывая другой ракурс. Я же была в некотором смущении – я сравнивала. Конечно, было забавно как на утреннике с грохотом открылось окно и вылез Карлсон, но закулисное зрелище, с одеялом, на крыше, меня поистине заворожило. Я ясно почувствовала, что это в разы интереснее и прекраснее.
Вскоре, появилась возможность ощутить закулисное пространство. Меня выбрали играть лису в новогоднем спектакле. Труппа была разновозрастная, моими антагонистами была группа мальчиков-зайчиков помладше, один из них был храбрецом и хвастался, что не боится меня. Я его ловила. Потом, видимо, зайца спасали, а меня исправляли, как и положено в назидательных новогодних сказках. Исправляющий финал оставлял меня абсолютно равнодушной, видимо, в глубине души я совершенно не собиралась раскаиваться, быть лисой мне нравилось.
Кульминацией моей роли я считала выход из-за ёлки, где я пряталась и хватание храбреца кулаком над макушкой. Мне объяснили, что там на спектакле будут уши. У мальчика, игравшего роль, была приметная белобрысая башка. Мой младший брат, вступивший во вреднючий двухлетний возраст, тоже был блондином, так что в фразу: «Ах, вот ты где, попался!» я вкладывала всю свою злость, боль и ехидство. Ах, эта сладкая месть.
На премьеру нам выдали костюмы. Я была в восторге: у меня был хвост! А еще жилетка, которая была моим любимым предметом гардероба. Наверное, потому, что её не было в обычной жизни, а только на праздники как часть костюма. И вот наступает кульминационный момент, я вылезаю из-под ёлки, с полным ощущением своей лисьей значимости и силы крадусь к шеренге зайцев и вдруг вижу, что у всех зайцев одинаковые шапочки с ушами. Я растеряно смотрю на хлопчатобумажные белые затылки, абсолютно не понимая, как мне угадать белобрысый загривок наглого зайца. Моё недоумение было явным и искренним, из зала начали раздаваться редкие смешки (Всё-таки родительские аудитории предпочитают сдерживать эмоции и позволяют себе только улыбаться или плакать). Момент был критический, я решила хватать второго – на последней репетиции он там стоял. Вложив в фразу дополнительную злость за чёртовы шапки «Ах, вот ты где», я с усилием дернула голову зайца – наконец-то, это не виртуальные, а настоящие уши! На меня с ужасом смотрели ошарашенные глаза совершенно другого мальчика. Я, как ожегшись, резко выпустила его уши и уже полностью растерявшись, не понимала, что мне делать. Пауза затягивалась, но моё недоумение выглядело весело. Из зала слышался гул еле сдерживаемого смеха. Тут, мой заяц-антогонист, поворачивается ко мне и со слезами на глазах, почти плача, говорит: «Это я, я». Я так обрадовалась, совсем не по сценарию и по роли, счастливая: «Ну, наконец-то, всё разрешилось», хватаю его за уши и тут зал взрывается от хохота. Это так громко и странно, что продолжать нет никакой возможности.
Больше я ничего не помню, доиграли мы спектакль или сорвали, всё уже в тумане. Помню, как мы выходим из зала, темная масса родителей слева, я в глубочайшем недоумении - что произошло. Мне отчаянно хотелось поговорить: объяснить самой про одинаковые затылки; чтобы мне объяснили про смех – это хорошо или плохо. Я совершенно не умела делиться переживаниями со сверстниками, но воспитатели были заняты другими заботами по распределению подарков. Никто мне ничего не сказал. Вечером, я крутилась около мамы в надежде, что она поговорит со мной об утреннике. Она молчала, каким-то шестым чувством я поняла, что ей не понравилось, что над её дочерью смеялись. Это был провал. Вывод закрепил следующий утренник, в подготовку которого меня уже не взяли. Я почувствовала себя бесконечно одинокой.
Так я начала свой путь к гноблению себя. Хотя моя натура пыталась сопротивляться, ища другие сцены – на уличном концерте, в гимнастическом зале, у доски, но к десяти годам я победила себя – любое публичное выступление было невозможно, причем на уровне тела: я была не способна ни говорить, ни нормально двигаться, ни думать. Паттерн закрепился и оказался очень живуч. Пока я не приняла решение, лучше поздно чем никогда, начать оттуда откуда всё началось – с театральной сцены.
И в невероятном пространстве актерской мастерской прожить заново удивление от создания спектакля; невероятную ценность трепетного отношения друг к другу в актерской труппе; чувство одиночества и беззащитности на сцене, где опора может быть только внутри, только в сердце. И всё это под чутким, внимательным, профессиональным взглядом наставников. Две их фразы я сохраню навсегда: «не жалей себя, сердце должно трудиться» и «нельзя повторить роль, каждый раз ты играешь по-новому». Все шесть спектаклей, которые мы сыграли на сцене и бессчетное количество репетиций, несмотря на один сценарий, состоящих из двенадцати личных историй о любви, были разными. И удачными, и не очень (особенно, на прогонах). И эта разность ценна всегда: в удаче ищешь опору, в неудаче – стимул для развития.
И да, на том утреннике в моем детстве новогодние приключения по факту оказались комедией. Зато смех продлевает жизнь.
p.s. Алена Данченко, Виктор Харжавин спасибо вам за этот потрясающий опыт.
И, друзья, следите за афишей //БЕЗМАСКИ//актерской мастерской , в феврале будет спектакль 5-го потока - реальные истории живых людей, оформленные в театральном пространстве.
